надувая щеки от важности

Альтер-эго.

Основной дневник - Nincompooh, здесь лежат только мои фики (в основном по ГП, но есть и другие), которые также находятся здесь и здесь.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:53 

_Мариам_

















О, уже налюбовался?

Название: О, уже налюбовался?
Автор: Nincompooh
Бета: olya11 (которая чудесная бета, а в определенные моменты волновалась за текст больше меня самой)
Размер: мини, 2548 слов
Пейринги: Винни-Пух/Кристофер Робин, Винни-Пух/Пятачок, Кристофер Робин/Иа-Иа
Категория: слеш
Жанр: PWP, ангст
Рейтинг: от NC-17(кинк!) до NC-21
Краткое содержание: Винни не знает, что пошло не так, он просто хочет, чтобы все вернулось на круги своя
Примечание: хуманизация, пони-плей, и так далее







@темы: слэш, Винни-пух, NC

17:42 

lock Доступ к записи ограничен

Nincompooh
ШО ТЫ НЕСЕШЬ БЫСТРО УРОНИ
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

17:43 

lock Доступ к записи ограничен

Nincompooh
ШО ТЫ НЕСЕШЬ БЫСТРО УРОНИ
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

19:41 

_Мариам_

23:50 

lock Доступ к записи ограничен

_Мариам_
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:18 

И линия начинает размываться

_Мариам_
Саммари: Том просчитывает все, кроме последствий.
Ахтунг: не слишком подробно расписанная, но все же ЖЕСТОКОСТЬ!!!
Mир Гарри Поттера: Гарри Поттер
Том Риддл, Эрна, Джереми Гринстоун, Денис Бишоп, Эми Бенсон
Общий /Ужасы || джен || R
Размер: маленькое миди
Предупреждения: Смерть второстепенного героя, AU

читать дальше

@темы: ГП

14:32 

Huge Bad Animals

_Мариам_
Nincompooh (бета: Хельгина) закончен

У Луны есть всего несколько недель, чтобы найти то, что она ищет. У Чарли, в общем-то, тоже. /// Фик написан на конкурс «Размер имеет значение» на «Астрономической башне», единица измерения – дюйм.
Чарли Уизли, Луна Лавгуд
Любовный роман || гет || PG|| Размер: мини

читать дальше

@темы: гет, ГП

14:31 

Ампутация

_Мариам_
Однажды Вернон просыпается. С этого момента все в его жизни идет наперекосяк, впрочем, профессор Снейп это довольно быстро исправляет. /// Написано на Фест редких пейрингов «I Believe».
Вернон Дурсли, Петуния Дурсли, Северус Снейп
Общий /Драма /Любовный роман || гет || PG || Размер: мини

читать дальше

@темы: ГП, гет

14:30 

Понимаете ведь?

_Мариам_
Просто Гермиона очень хочет помочь Гарри. И узнать, что скрывает Слагхорн.
Гермиона Грейнджер, Гораций Слагхорн
Общий /Драма|| джен || G || Размер: мини
Начало: 05.02.11 || Последнее обновление: 05.02.11

читать дальше

@темы: ГП, джен

14:29 

Как тебя зовут (сегодня)?

_Мариам_
Питер. И Джинни. Что-то не так, кто бы еще знал, что./// Я лично считаю, что до ужасов оно не дотягивает, но... Вы же поняли, да?
Питер Петтигрю, Джинни Уизли
Общий /Ужасы / || джен || R
Размер: мини || Глав: 1

читать дальше

@темы: ГП, джен

16:29 

_Мариам_
Сириусу сорок с чем-то.
У Сириуса серые глаза, красивые руки, наглость и кучка галеонов в банке.
У Сириуса нет ни семьи, ни постоянной подруги, зато у него есть друзья, крестник, кузина, племянница и могила брата. Не то чтобы мало.
- Послушай, - скажет он могиле брата. - Она меня что-то беспокоит.
Могила брата поймет.
- Как думаешь, она хоть помнит себя настоящую? – спросит он у Ремуса.
– О ком ты? – поднимет брови тот.
Сириусу не то чтобы мало близких, но ведь с могилой разговаривать – нехорошо, а остальные не понимают.
- Гарри! – смеется она. – Не надоело тебе еще?
- Пятачок, пя-та-чок! – хлопает в ладоши крестник. Джеймс улыбается. У Джеймса есть жена, брюшко и идиотское чувство юмора.
Ее нос оборачивается свиным, а Сириус не может сдержать отвращения. Все смеются. Тонкс – нет. Она вздрагивает и, не отводя взгляда от лица Сириуса, меняет нос обратно.
Обратно ли?
Сириусу чудится, будто ее нос был чуть менее тонким и чуть более курносым.
Сириус не знает цвета ее волос, формы ее глаз, длины ее губ, величины ее ушей. Сириус вообще не знает, какая она там под всем этим ворохом изменений.
Сириус не знает, кого он подкидывал к потолку когда-то – эту девочку или совсем другую? Сириус гадает, сколько процентов осталось от той.
***
У нее был шрам на левой лопатке - падение с метлы, - но однажды она решила, что хватит с нее шрамов. Ее левая лопатка совершенно чистая, а шрам этот Сириус вдавил поглубже в память, чтобы не забыть. Это Сириус подарил ей метлу - чудесный Чистомет. Она и сейчас летает порой.
Над правой бровью у нее шрам от взорвавшейся реторты - Ремусов подарок, набор юного зельевара - она его не заглаживает, утверждая, что он придает ей шарму и это действительно так.
***
- Метаморфы, - думает он. - Метаморфы.
В библиотеке ровно горит свеча, освещая горы и горы книг, в которых нет, ничегошеньки нет о метаморфах.
Сириус хватается за голову.
***
Ей двадцать и она уже почти не меняется.
- Вот видишь, - говорит Андромеда. - Она нашла себя, зря ты волновался.
- Себя! - бурчит голос в голове Сириуса, пока сам он согласно кивает. - Себя!
Ее теперь зовут Тонкс и никак иначе, у нее розовые волосы, тонкий вздернутый нос, синие глаза и тонкий шрам над правой бровью.
Ни словом, ни жестом, ничем не напоминает она себя маленькую.
Это совсем другая девушка, совсем. Это вовсе не маленькая племянница Сириуса.
***
Он думает о ней так часто, что противно самому. Он думает о ней, о ее теле, на котором должен быть шрам на левой лопатке, но шрама нет.
Сириусу снится порой она - без лица. Совсем без лица, совсем, Сириус кричит ночами, а она - та, что во сне - превращается в Ремуса, только со шрамом над бровью.
Сириус боится спать и думает о том, что есть в этом что-то ненормальное - нельзя думать так часто о своей выросшей племяннице.
***
Она смеется.
Сириус слушает зачарованно.
Она протягивает ложку Ремусу и случайно роняет ее на пол.
А у Сириуса звучит в ушах ее смех - он нашел, нашел то, что было в ней неизменного - смех!
Ночью он ворочается в постели.
- Пусть думают, что хотят, зато мы будем вместе! - думает он.
И за тысячу галеонов он не смог бы сказать, к чему была эта мысль. Он не знает просто.
***
Ее целует Ремус. Целует.
Сириус закрывает дверь и глаза, но тонкий шрам над левой бровью заметить успевает.

@темы: ГП

16:29 

_Мариам_
Как дети

Роза хмурится и постукивает пальцами по подлокотнику. Раздраженно.
Папа с мамой вновь ругаются на кухне - и как не надоест, а Роза слушает их крики и не понимает: зачем?
Зачем портить друг другу жизнь, мотать друг другу нервы, когда ясно же, с первого взгляда понятно, что они не подходят друг другу, совсем-совсем, не совместимы.
Хьюго держится за мишку, как утопающий за соломинку, стоит возле стены и слушает. По-хорошему, стоит отогнать его подальше, пусть играет, рисует, слушает колдорадио, но не родителей. Их сейчас вообще лучше не слышать; да что там, они сами ни друг друга, ни себя не слышат.
Мысли в голове: как оглашенные - дикие, сумбурные, глупые и жестокие.
"Поссорить их надо" - думает она, - "Так, чтобы уже не помирились. Хотя разве это возможно, они же всегда мирятся".
Поссорить их надо, они же несовместимы, они портят Хьюго, недавно он назвал Розу истеричкой, а ведь раньше бы не посмел.
Их надо поссорить, нужно, нужно. Надо им хотя бы напомнить, что они в любой момент могут развестись, брак-то без волшебных клятв, она специально у дяди Гарри узнавала. Роза понять не может, как они вообще поженились, как не поссорились навсегда за долгие годы дружбы.
Роза любит родителей: и каждого по отдельности, и вместе, просто она давно уже устала слышать, как мама запирается в ванной - щелчек, - включает воду - шумят трубы, - и плачет - совсем-совсем не слышно.
А папа нервно ходит в гостиной - из угла в угол, из угла в угол, все быстрее и быстрее, а потом быстро-быстро, будто от скорости зависит его жизнь, обувается, сминая задники ботинок, и выбегает на улицу.
Тишина. Хьюго сопит так, будто собирается плакать.
"Что-то идет не так", - понимает она.
Время идет, в кухне молчание, никто не идет спокойно-спокойно в ванную и не спрашивает весело про "что это вы тут делаете?" Что-то идет не так, в корне не верно.
Она выглядывает из комнаты и успевает увидеть, как мама, с лицом спокойным, как воздух перед бурей, выходит на улицу, аккуратно прикрыв дверь.
Роза идет в кухню. Папа ходит из угла в угол, но, против обыкновения, не бормочет, что он не младенец и не нуждается в опеке, что она дышать ему не дает, что достала уже. Просто молчит.
Роза мнется у дверей, не зная, как завести разговор.
Она боится - полчаса еще мечтала, а теперь боится, - что родители поссорились окончательно. Что уже не нужен разговор про развод, потому что они сами уже со всем разобрались, все поняли, все осознали.
Роза - смелая. Роза - умная. Роза соберет всю свою волю в кулак, и скажет нерешительно:
- Папа...
Тот взглянет на нее дико, запустит руки в волосы, проведет ладонью по лицу.
- Папа... Почему вы не разведетесь?
Тот побледнеет, отшатнется. Оттолкнет ее в сторону, и в тапочках, прямо по лужам, побежит на улицу, догонять маму.
Они помирятся, к вечеру снова поссорятся и так и будут мотать друг другу нервы до старости.
А пока идет время, стынет чай на столе, мама уходит все дальше от дома, а папа ходит по кухне - все медленней и медленней.
Дождь стучит по крыше, и солнце светит в лицо, и глаза слезятся, и кажется, что все-все поменялось в какие-то полчаса, а она своими мыслями: дикими, сумбурными - накликала беду.
Мерно стучит дождь, стынет чай, мамино кольцо блестит на полу. Хьюго держится за мишку и говорит устало:
- Ну, прямо как дети.
Роза смотрит на него с благодарностью.

@темы: ГП

16:28 

_Мариам_
В палату Перси Уизли приходит Пенелопа Кристалл.
Она поводит тонкими плечами и смотрит в пол. От нее пахнет цветами.
- Что с тобой? – говорит она. Это не вполне вопрос.
- Ты меня пугаешь, - говорит, подумав.
Перси не может на нее смотреть. Она слишком ломкая-тонкая-близкая, слишком честная и доступная.
У нее забитый взгляд.
- Это ты спровоцировал приступ Флинта, знаешь? – осторожно, как по тонкому льду.
Перси все равно. Все равно. Он украдкой вытирает чуть влажные ладони.
Перси как будто улыбается. У Пенелопы забитый взгляд.

***
«И снова по накатанной», - думает Перси Уизли, сжимая пальцами виски. – «Снова по накатанной».
Пенелопа навещает его. Через день, ровно в пять, хоть часы сверяй, а Перси терпеть не может шоколадных лягушек и не знает, как сказать об этом ей.
Она приходит через день. Нет-нет, она не предлагает ему возобновить отношения, они просто друзья. Так, по крайней мере, она говорит. А Перси не знает, куда деть гору шоколадных лягушек, руки и чувство дежавю.
Флинту – небо, Перси – Пенелопа.
Кажется, это какой-то закон мирозданья.
Кажется, это у Перси Уизли теперь забитый взгляд.

***
Маркус Флинт иногда заходит в больничное крыло. Два раза в неделю – на осмотр, пить какое-то жутко воняющее варево и бесить Перси Уизли.
Флинт всегда приходит одновременно с Пенелопой, ухмыляется и пропускает ее вперед, ощупывая взглядом.
Флинт похож на слегка (совсем чуть-чуть) уменьшенного Хагрида, у него огромные руки и кустистые брови. У него торчат уши.
У Пенелопы мягкая тонкая талия. Изящный нос, красивые серые глаза, тонкие пальцы и слабые руки.
Разумеется, Перси их не сравнивает, зачем ему это? Он стряхнет с себя оцепенение и окажется, что Пенелопа сидит совсем-совсем рядом и что-то спрашивает. А Флинт, прислонившись к стене, разглядывает их с каким-то мрачным удовлетворением.
На вопрос, что он здесь делает, он скажет: жду Помфри.
На просьбу уйти он нахамит и продолжит прожигать их взглядом.
А Пенелопа и не заметит ничего: будет ворковать, строить глазки, рассказывать последние сплетни и совать в руки конспекты лекций. На тумбочке выстроится батарея шоколадных лягушек, а Перси снова не хватит духу сказать, что он предпочитает драже БертиБоттс. Старые лягушки будут жалобно шелестеть обертками под подушкой, а взгляд Маркуса будет жечь кожу.
Невыносимо.

***
Флинт приходит раньше обычного. Улыбается почти дружелюбно – ощерив зубы, но не хмуря при этом брови.
- Не любишь лягушек? – спрашивает Флинт.
Перси отшатывается. Лицо заливает краска, а лягушки предательски шуршат под подушкой. Едва-едва слышно, но Флинту хватает.
«Звериный слух», - думает Перси.
«Хорошо, что у Пенелопы его нет», - думает он.
- А мне нравятся, - вздыхает Флинт. – Очень.
И Перси чудится, что это другой Флинт говорит, тот, что хрустел ночью огурцами, спал, не показывая зубов. Тот, которого Перси про себя называл «размазней» - вопреки фактам. Тот, который достаточно силен, чтобы позволить себе слабости.
Перси встает и ищет пакет.

***
Из палаты Флинт выходит раньше обычного. У него растерянный вид и мешок в руках.
В мешке шебуршатся лягушки.

@темы: небо без флинта

16:27 

_Мариам_
- Послушай, Сириус, - говорит она. – Ты уверен, что такие шутки в твоем возрасте – нормально?
Сириус хмурится: он ненавидит, когда его поучают.
Джеймс хмурится: ему иногда кажется, будто тот ненавидит Лили.
Разговор затихает сам собой.
Джеймс вертит в руках чашку, смотрит на часы, на встрепанные волосы Луни, на ботинок Питера, покрытый какими-то бурыми пятнами…
Он не знает, куда деть руки, куда деть взгляд.
Он вообще понятия не имеет, что нужно сделать, чтобы не вспоминать слова Дамблдора, его улыбку-в-бороду и жалость в глазах.
А Сириус сказал, что «послушай, Джеймс, среди нас – предатель, он сливает информацию и вертит тобой». И Джеймс ходит в рейды, убивает подозреваемых при попытке к бегству, отскабливает ногтем кровь с подошв ботинок и полирует волшебную палочку до зеркального блеска так, что ее бы не узнал сам Олливандер. Он улыбается жене, гладит ее по круглому животу, смеется с друзьями.
Но фраза: «среди нас предатель» - запала в душу. Но картина: Сириус брезгливо-удивленно-настороженно смотрит в спину Ремусу, - не идет из мыслей.
И Джеймс нервничает, смахивает локтем фарфоровые чашки, часами смотрит в одну точку, просыпается от кошмаров и изводит себя. А Лили – плачет и не знает, что с ним делать, что делать с его нервозностью и взглядом исподлобья; все валится у нее из рук, и Джеймс думает: «Вот, посмотри на нее, до чего ты ее довел? Ты сломал ее, ты корежишь ее психику вернее, чем война. Разве ты ее не любишь?»
Почему же, любит. Просто ее он любит, а без друзей - не может. Он задыхается под гнетом собственных подозрений, скрупулезно восстанавливая в памяти все, от генеалогии Блэков до трактатов о природе оборотней.
Он вспоминает, как Сириус отправил Снейпа к Гремучей Иве, как Ремус отталкивал их на первом курсе, как подставил тогда, специально, чтоб и не думали приближаться. Или не за этим? Может, просто так?
Он спит и во сне видит наглые глаза чернокнижника Блэка, его ухмылку, перекошенное ненавистью лицо Грюма и слова: «Черного кобеля не отмоешь добела».
Просыпаясь, долго смотрит в темноту спальни, и дышит тяжело, и трогает языком сколотый зуб – еще на втором курсе еще Бродяга постарался. А во сне тихо и обреченно плачет Лили, она беременна, а ведь война и нервы у всех ни к черту. А Ремус – оборотень.
Джеймс едва ли не впервые понимает отчетливо, что это значит. Косые взгляды, отсутствие работы, и есть нечего, и у друзей занимать стыдно, и зимой – в осенних ботинках по талому снегу, и проверка палочки раз в неделю, и бесконечная-бесконечная-бесконечная боль – раз в месяц. И пелена перед глазами, и жажда крови, а друзья ведь не всегда рядом, не всегда остановят, и еще – страх. Перед самим собой и перед волком внутри.
Джеймс гонит от себя мысли о том, что там еще там может испытывать Ремус. И страшно думать об Упивающихся, которые обещали равные права, потому, что он не уверен точно, что выбрал бы сам, будь оборотнем. А даже если уверен в себе, то не в Ремусе, нет.
Когда Джеймс рассказывает Лили про слова Дамблдора, про Фиделиус и про свои подозрения, она говорит:
- Тебе необыкновенно повезло с друзьями. Странно, что они вообще тебе достались. Не слушай Дамблдора, милый, ты же ему не подданный. И меня не слушай, я ворчу, потому что вы следите в прихожей. У тебя чудесные друзья, а в свои подозрения ты сам не веришь.
И Джеймс понимает, что да, не верит.
Именно поэтому он может сейчас смеяться. А еще потому, что Лили скоро родит, а на столе конфитюр, а за окном – солнце.
В кухне – сыро, но это ничего; Бродяга еще подозревает Лунатика, но это тоже скоро пройдет, Дамблдор – известный перестраховщик, доказательства у него косвенные и вообще весьма призрачные.
Чтобы Лили успокоилась и не нервничала, он согласится на Фиделиус. А Хранителем выберет Ремуса; Сириус должен понять, что Джеймс своим друзьям доверяет, даже если они оборотни.
Впрочем, позже, в прихожей, между вешалкой для мантий и стеллажом с книгами, Ремус скажет: «Среди нас - предатель».
И Джеймс побледнеет и проклянет манипулятора Дамблдора. И подавит порыв сказать, что тогда хранителем будет Сириус. Подавит, потому что поддержать паранойю Блэка – значит развалить союз Мародеров. И он будет смотреть в глаза Ремуса, и – в чем дело? Когда у вас закончились слова? Когда вы начали подозревать друг друга?
Пройдет несколько минут – или целая вечность, – а Джеймс все так же не будет знать, что делать, что отвечать, потому что хотя Ремус и не озвучил своих подозрений, но Джеймсу это и не нужно, он и сам уже догадался.
В прихожую войдет Питер, и начнет обуваться, демонстративно молча. Его оттопыренные уши будут гореть от обиды, а пыхтеть он будет вдвое громче обычного.
Джеймс вспомнит, что ничего еще не говорил ему о словах Дамблдора. Что Питер ни о чем, наверное, не знает и, должно быть, обижается – они опять шушукаются без него.
- Послушай, Хвост, Дамблдор сказал, что среди нас предатель, что ты по этому поводу думаешь? – и чуть-чуть испугается – его самого эта новость огорошила, что уж говорить о Питере, который вообще, наверное, сердечный приступ схлопочет.
Питер слегка вздрогнет, помедлит, а потом скажет:
- Брось, Сохатый, Дамблдор – старый дурак. Кто из нас может быть предателем? Дамблдор осторожен – прекрасно, но это уже паранойя, – и посмотрит на Джеймса так, что тот покраснеет, потому что подозревал ведь! Лучших друзей подозревал!
И тогда Джеймс скажет:
- Давай, ты будешь Хранителем? – и немножко испугается своей порывистости: ни с кем не посоветовался, на эмоциях, разве так дела делаются? А потом отмахнется от этих мыслей, потому что подозревать Хвоста – глупость даже большая, чем подозревать Бродягу с Лунатиком.
А Питер скажет:
- Я подумаю, - и слегка побледнеет.
За плечом облегченно выдохнет Ремус: ему главное, чтоб не Сириус.
Джеймс закроет за ними дверь и подумает, что потом, когда война закончится, обязательно купит дом с уютной кухней, чтоб никакие ветра не продували. Они будут есть конфитюр солнечным утром и смеяться, прям как сейчас, только вот сейчас вечер и солнца нет, конечно. Они будут есть конфитюр и смеяться над своей глупостью, которая когда-то давно, однажды, едва их не рассорила.


- Кто из нас может быть предателем? – спросил Питер.
- Никто, – подумал Джеймс. – Никто, права Лили. Я умею выбирать друзей.

16:29 

_Мариам_
Рон прислушался.
- Припустить... Куда припустить? От плиты подальше, пока не взорвалось?
Разулся и осторожно подошел к кухне.
Гермиона, перемазанная чем-то белым, встрепанная, склонилась над книгой. Рон облегченно вздохнул - зрелище привычное и давным-давно любимое.
Не отрывая взгляда от книги, Гермиона нашарила коробку с яйцами. Рон снова забеспокоился: она, конечно, могла читать в любых условиях, но это было слишком даже для нее.
Он кашлянул. Гермиона вздрогнула, уронила яйцо и сердито буркнула:
- Ну вот, уже второе! - обернулась к Рону. - Чего тебе?
- Яйцо было сырое, - ляпнул он и чуть-чуть покраснел.
- И? - вздернула брови Гермиона.
- Ты же собиралась его съесть?
- Не говори глупостей! - отмахнулась она. - Я готовлю!
Рон нахмурился. Он готов был поклясться, что у его матери процесс выглядел иначе.
- Три ложки... Ага, а потом стакан молока и... Ах, ч-черт! - всплеснула руками Гермиона и бросилась к плите.
- Помешивать надо было, да? - сочувственно спросил Рон, даже не пытаясь уточнить, что это должно было быть. Пожалуй, даже к лучшему, что оно сгорело.
- А ты вообще молчи! - рявкнула Гермиона. - Не отвлекай!
- Может, пойдем в ресторан? - робко спросил он. - Свечи, вино, а?
- Рестораны хороши, когда можешь поесть и дома, – отрезала Гермиона.
В общем-то, Рон был с ней согласен, но он был решительно против того, чтобы эксперименты ставили именно на нем.
- Живоглот! – ахнула Гермиона.
Кот дернулся, спрыгнул со стола и опрокинул на пол какую-то миску. Рон пошел за тряпкой.
- А что это было? – рискнул спросить он, вытирая какую-то клейкую массу с пола. Масса растекалась и собиралась плохо.
- Оладьи, – очень спокойно сказала Гермиона. Отвернулась и пошла наверх.
Рон оттирал оладьи с пола и думал беспокойно о том, что непонятно, что это нашло на его жену. Раньше она ставила на поваренную книгу - подарок Джинни – горячий котел, и все были довольны.
Он как раз собрал мусор в пакет и все вытер, когда сверху спустилась Гермиона и нетерпеливо спросила:
- Ну? Мы идем?
Рон только рот открыл. Она же обиделась! Он же видел это своими глазами! У нее была такая походка, такая спина, такой голос… А теперь она зовет его в ресторан?
- Не хочешь? - как-то беспомощно спросила Гермиона. Вздохнула поглубже и стиснула пальцы в кулаки.
- Послушай, я знаю, я вовсе не идеальная жена, но... Но... - она слегка всхлипнула, и Рон вышел из ступора.
Происходило что-то неладное.
- Ты поругалась с мамой? - осторожно спросил он.
- А? При чем тут... Да и вообще, как я могу с ней поругаться, она же чудесная!
Рон нахмурился еще больше. Гермиона уже достаточно давно не называла его мать чудесной.
- Просто, понимаешь, - продолжила Гермиона, - я была у доктора, а он еще, знаешь, такой противный, носатый, на Снейпа слегка похож, и он такой еще, мол, берегите себя, а я готовить не умею, ну вот и... - она развела руками.
- Зачем ты была у доктора? - не понял Рон.
- Я же беременна, ты что, с луны упал? Я и подумала, что надо начинать учиться готовить, не будем же мы всегда в ресторанах есть.
- Гермиона! - рявкнул он. - Ты что, беременна?!
- Ну да, - сказала она своим любимым тоном: "Это же так очевидно, как можно этого не понять, Рон; и прекращай рисовать на полях, я все вижу!"
- Мерлин... - прошептал Рон.
- Ну, ты и дура, - прошептал Рон.
- Ты что же сразу не сказала?! - и счастливо рассмеялся.
- У тебя мука на щеке, - хмуро сказала Гермиона. - И вообще-то я тебе говорила.
Рон, подхватил ее на руки:
- Ну, ты и дура, - смеялся он, целуя ее куда попало - в нос, подбородок, уголки губ.
Она отбивалась, хмурилась и ворчала.

@темы: ГП, драббл

10:18 

_Мариам_
Когда Артур на дежурстве, Молли ходит по дому сама не своя – шаркает ногами, причесывается гораздо тщательней обычного и с утроенным усердием выметает мусор из особняка.
В такие дни Наземникус старается в штабе не появляться, потому что Молли в принципе его терпеть не может, а в такие дни она не только уныло-тщательно причесывается, но и вчетверо чаще на него орет.
Наземникус в тот день решает в дом номер двенадцать на площади Гриммолд не приходить - Артур дежурит у двери в Отдел Тайн, а самому Наземникусу как раз привозят уши медведя Лачплесиса - чрезвычайно дорогой и сложный в обращении товар. И все складывается как нельзя лучше: мистер Стаббс (наверняка имя не настоящее) готов заплатить втрое больше, чем заплатил сам Флетчер, он согласен расплатиться фунтами, а не галлеонами - а то курс в последнее время какой-то неустойчивый, да еще и погода чудесная.
Флетчер идет в Кабанью голову и пьет дрянное пиво, но настроение у него все равно на редкость хорошее, он даже заказывает колбаски, хотя отлично знает, что скоро Артур вернется, и он сможет пойти и поесть в штабе. Колбаски пахнут прогорклым маслом и свободой - совсем как в детства, когда они сбегали со Стивеном из Хогвартса и заказывали такие же точно, здесь же.
Наземникус как раз размышляет над тем, стоит ли заказать еще и огневиски или лучше все же погодить, когда бармен - высокий неопрятный старик - перегибается через стойку и говорит - не громко, не тихо, а так, чтобы не привлекать лишнего внимания:
- На Уизли напали, он в больнице.
И Наземникус как-то сразу верит. Он не спрашивает, откуда тот знает, что ему эта информация может быть интересна, или откуда он в принципе знает про Артура. Он просто кивает и думает о том, что это первая жертва из числа Ордена.
Потом он вспоминает о Молли, и настроение пропадает окончательно. Теперь он размышляет над тем, стоит ли вообще сегодня возвращаться в штаб - там наверняка все на взводе, не будут разрешать ему курить и вообще. Он вспоминает, что Артур вообще-то - муж Молли, и что вряд ли она вспомнит о том, что надо приготовить обед голодным товарищам, и решает не ходить туда.
Наземникус отклеивает от замызганного стола рукава куртки и торопливо доедает колбаски.
Часом позже он вспоминает о собрании Ордена, на которое он уже десять минут как опаздывает.
Особняк на площади Гриммолд встречает его всеобщим молчанием и ободряющей улыбкой Дамблдора.
- Ты вовремя, Наземникус, - сердечно говорит тот. – Присаживайся.
И Флетчер идет – как на заклание – нехотя, обреченно. Ежится под тяжелым взглядом Молли, улыбается дрожащими губами и говорит:
- Извините за опоздание, это все Роджер Стаббс, торговался, дрянь этакая, до последнего.
Взгляд Молли будто свинцом наливается. Наземникус продолжает нести какую-то чушь, сам себя не слыша, Молли смотрит на него – холодно, спокойно, а Дамблдор улыбается как будто сквозь, как будто Флетчера вообще здесь нет.
«Извините», - хочется сказать Наземникусу, но он уже и так сказал слишком много. Он дрожащими руками достает трубку, но Грюм бросает на него предупреждающий взгляд, и он роняет ее на пол. С глухим стуком, в полной тишине, трубка закатывается под стул Люпина, и Флетчер теряется окончательно.
Потом они с полчаса перемалывают слова «змея», «дежурство», «Поттер», «шрам». Флетчеру чудится, что они перебирают эти слова, как четки, ничего толком не делают, просто молятся на них. Он дремлет с открытыми глазами и сквозь сон думает о том, что он тоже рыжий и пусть даже не такой высокий, как Артур, но, в общем-то, тоже неплох.
Молли бросает на него косой взгляд, и он вдруг как бы просыпается и смеется про себя над собственными мыслями: это и самом деле забавно, он же боится Молли как огня, что за бред лезет в голову с недосыпа?
Потом часть членов Ордена уходит, Снейп как всегда переругивается с Сириусом, Молли звякает чашками о раковину, а Грюм предупреждает его о контрабанде ушей пресловутого медведя и об их статусе в Великобритании, и все это так привычно и как будто по-семейному, что Наземникус с трудом верит в войну, которая где-то уже началась. И сама война и ее жертвы в этом полуденном зное явно лишние.
Наземникус стряхивает с себя сонное оцепенение, только когда Молли спрашивает, придет ли он на ужин. Ее тон явно говорит, что она готова еще терпеть его присутствие за столом и на собраниях, но в промежутках – увольте. Флетчер тихонько смеется, говорит, что обязательно придет, называет ее «старой калошницей» и аппарирует прежде, чем она успевает прийти в себя от такой наглости. Он хотел остаться в штабе и вздремнуть, а она его выгнала, так что они квиты.
Он все еще улыбается три часа спустя, когда идет по Лютному, но его сверху обливают какими-то помоями и он, чертыхаясь и надеясь только на то, что это не какое-нибудь неправильно сваренное зелье, аппарирует в штаб.
Там он долго намыливает и трет куртку, но пресловутые помои не отстирываются, и он оставляет куртку и идет просить о перемирии и помощи Молли.
Молли плачет. Самым натуральным образом: с тихим подвыванием, распухшим красным носом и стиснутыми зубами.
Молли плачет. Прямо на кухне, сидя на табуретке и вцепившись побелевшими пальцами в столешницу. На полу – осколки фарфорового блюда («Не меньше трех галлеонов», - привычно отмечает Наземникус), в раковине шелестят лопающимися пузыриками посудомоечного средства чашки, а Молли самозабвенно плачет. И все это так дико, так на Молли не похоже, что Наземникус не понимает, что ему делать, куда деваться. Он как-то вдруг вспоминает, что все это – то, чем они занимаются на этой самой кухне - вовсе не игрушки. Что война действительно идет. Что одна из первых ее жертв лежит сейчас в больнице Святого Мунго.
«Слезы Молли сделали всю эту войну настоящей», - думает он потрясенно.
Он осторожно приближается и осторожно гладит ее по плечу, а Молли вздрагивает и взрывается:
- Как ты смеешь! – кричит она. – Не трогай меня, вор, мошенник, не все еще отсюда перетаскал, нет? Потому, небось, и возвращаешься из раза в раз! Мне с тобой противно за одним столом сидеть, мне противно за тобой посуду мыть, благо твоих кубков в последнее время на столе не остается.
И так далее и тому подобное. А Наземникус гладит ее по спине: эта Молли ему привычна, эту Молли он не боится. Все это он слышал уже, не так предельно откровенно, разумеется, но почти так.
Выговорившись, она некоторое время массирует виски и что-то сердито бурчит. А потом поднимает взгляд («У нее карие глаза, - думает Наземникус. - Надо же, никогда не замечал») и говорит:
- Ты прости, я сегодня сама не своя, просто все это – дети хотят побыстрее вступить в Орден, словно думают, что это все игра, или что Пожиратели пощадят их, случись что, весь это дом с боггартами, усыпляющими шкатулками, отравленными кольцами и прочими ловушками – везде и всюду… Все это так выматывает…
- Я понимаю, - бормочет Наземникус. Он думает о том, что для него это все тоже было только игрой, вот только что.
Она не слышит:
- Головы домовиков: я боюсь ночами ходить по лестнице – мерещится, что они на меня смотрят, портрет этот полоумный, Сириус с его огневиски, Артур теперь в больнице, - она уже бормочет. Она даже не замечает Наземникуса, ей просто надо выговориться.
- Ты не представляешь, я даже рада, что его покусали, он, по крайней мере, больше не сможет дежурить, хотя бы какое-то время, а я больше не буду нервничать, - в ее голосе слышится отчаянье. – Это, конечно, гадко, так думать. Я все понимаю, гадко, разумеется, но я так устала, я просто хочу, чтобы он был рядом или хотя бы просто меньше волноваться.
- Я понимаю, понимаю, - повторяет Наземникус, опускаясь на корточки.
Молли теперь снова плачет, уткнувшись носом ему в плечо:
- Я так устала, Мерлин, так устала, мне хочется упасть и сдохнуть вот прямо на месте, и чтобы не было больше этого чудовищного недосыпа, нервов, этой чертовой войны…
- Понимаю, понимаю, - Наземникус гладит ее по спине и целует в волосы. Ей волосы пахнут крапивным отваром и немножко потом.
- Чтобы просто все были рядом, и никто не умирал. У меня столько детей, столько людей, которых я люблю, я же просто не переживу, если кто-нибудь из них умрет. А ведь это война, война не обходится без жертв, правда? – она поднимает голову и с надеждой смотрит ему в глаза, заставая врасплох.
У нее обкусанные губы, морщинки веером из уголков глаз, а еще одна – глубокая – между бровей. У нее красные глаза, распухший нос и Наземникус в жизни не видел никого красивей.
Он целует ее. Она застала его врасплох, так что сама виновата. Целует. Он не знал, что ответить, так что, что ему оставалось делать?
На самом деле он просто хотел ее поцеловать. И поцеловал. Ничего такого.
Молли морщится и отодвигается.
- Извини, - говорит она.
- Впрочем, ты тоже виноват, - добавляет.
А он снова вспоминает, какая она, когда не плачет, а ругается; и думает о том, что если бы она ушла от мужа, он бы не прокормил всех ее детей, что он бы боялся собственную жену, и так далее. Все эти мысли на редкость глупы, потому что у Артура доходы и того меньше, и вообще, Молли никогда не требовала золотых дворцов. А крики он бы потерпел – он уже с ними сжился, привык.
Все эти мысли на редкость глупы, но они полезны, потому что Молли его терпеть не может, а что это за брак, если жена терпеть не может собственного мужа, а муж побаивается жену?
Поэтому Наземникус встряхивается и вспоминает про куртку.
Он просит о помощи и демонстративно тащит в карман серебряную вилку из раковины, рассчитывая на то, что Молли разорется и звуковой волной выметет все глупые мысли из головы.
Но она только досадливо взмахивает рукой:
- Бери уже, все равно их Сириус на помойку скоро выбросит, - и добавляет. - Горбатого могила исправит.
Потом она выходит из кухни, а Флетчер смотрит ей вслед и иррационально-глупо ненавидит ее мужа.

@темы: ГП, гет

10:20 

вязкое, глупое лето

_Мариам_
Рон намазывает бутерброд джемом:
- И каа-ак треснет Квиррела по башке!
- Ты же говорил, что... – мама недоверчиво хмурит брови и нервно пробегает пальцами по волосам.
Рон машет на нее бутербродом, но настроение все равно портится.
А Гарри все нет. Его заберут только в пятницу – может быть, наверное, если он снова на письмо не ответит, если приехать захочет… А до пятницы еще жить и жить.
- Жить и жить, да, Короста? – но крыса молчит. Спит или умерла, а что ей еще остается? Рон и сам бы сдох от скуки, да только мама не даст. Рон лениво размышляет, проснется ли крыса, если ее слегка приложить о стенку. По всему выходит - нет.
Он со вздохом заваливается в кровать – кровать скрипит согласно, в унисон – и смотрит в окно.
В окне облака – какие-то на редкость неопределенные, расплывчатые, неторопливые, они как будто обволакивают Рона, не давая думать. Они такие расплывчатые, что Рону начинает казаться, что лето никогда не закончится и что Гарри никогда не приедет, и что он будет вечность пялиться в окно. Все это страшно глупо и просто страшно, а Рон ничего не может со всем этим поделать.
Скучно, скуу-учно, и Короста спит – почти не дышит, и близнецы в своих комнатах – тихо-тихо – как подменил кто, и облака по небу – ленивые, томные, мягкие. И время не течет – тянется, невыносимо медленно, невыносимо скучно. Мама уже не слушает рассказы про их с Гарри подвиги, то ли не верит, то ли просто расстраиваться не хочет – он же такой маленький, он же такой щупленький, Гарри то есть, в чем только героизм держится? А Рон? Ну, а что Рон, Рон – оболтус и вообще непонятно, как они с Квиррелом справились. И все это так четко написано на ее лице, так четко – до последней буковки, что Рон машет на нее бутербродом и цепляется, цепляется, из последних сил цепляется за ускользающие воспоминания. Но все равно ему вскоре начинает казаться, что он сам все выдумал, или что все было совсем-совсем не так. Хотя вообще-то, Рон не врал и почти не преувеличивал, и вообще-то, не все было так уж героично и весело, и однажды ночью Рон проснулся, обмочившись, – ему снилось, что его пытается убить Белая Королева – и долго смотрел в предрассветное дымчато-серое небо и пусто, пусто-пусто было в голове и ноги неприятно холодило.
- Ты умный, - улыбается Джинни незнакомой улыбкой. – И хитрый. Ты ведь перехитрил шахматы МакГонагалл?
И Рон раздувается от гордости. Джинни улыбается – мягко, как будто спугнуть боится, а Рон уверен, что она говорит ему все это только затем, чтобы он побольше рассказывал ей про Гарри. Ему нет до этого никакого дела, он и сам хочет рассказывать, и рассказывает – преувеличивая все больше и больше, громоздя нелепость на нелепость, ему самому смешно, но Джинни только слушает, раскрыв рот. И Рон представляет себе Гарри – щуплого, с острыми ресницами и хмурыми бровями, в растянутых штанах этого его кузена, а потом его же – в сверкающих доспехах. И все это до того нелепо и смешно, что он не может сдержаться, а вязкое болото, которое по недоразумению называется летом, колышется от его смеха и Рон уже вот-вот, ну вот почти почувствовал вкус жизни, но нет, мама зовет ужинать, и Рон снова занимается тем, что ждет Гарри. А зачем ждет – и сам не знает, наверное, просто чтобы убедиться, что ему не приснился весь прошедший год.
Рон лежит, и лежит, и лежит, и кажется ему, будто вечность уже прошла, и что он зарос мхом, как какой-нибудь когтистый ленивец. Рон бы тоже жил, как ленивец, будь у него соответствующие когти – отмахиваться от родственников, которые из лучших побуждений тормошат.
А Джинни бегает туда-сюда и стонет о том, что в углах паутина и кровати скрипят, а Гарри вот-вот приедет, что он скажет, что подумает, и она всех заражает своим настроением; и напрасно Джордж с Фредом пытаются всех убедить, что Гарри не такой, и что он вполне себе ничего и не станет кривить рож. А Рон сначала сопротивляется всеобщей истерии, потому что он ведь помнит тонкого мальчонку в штанах с пузырящимися коленками, но потом и он начинает нервничать, потому что за лето привык думать о другом Гарри – который герой и Избранный. Во всем, как всегда, виновата Джинни – и в панике, захлестнувшей дом, в том, что мама бегает по дому, как оглашенная, пытаясь навести на него лоск или хотя бы заставить детей прибраться в комнатах, в том, что Рон забыл, какой на самом деле Гарри и вообще во всем, ну, как обычно.
Рона хватают за плечи.
Рон пытается проморгаться и трет лицо так, будто надеется размазать по носу веснушки, но те держатся стойко, в отличие ото сна.
Рон приподнимается и видит над собой две идентичные головы. Он не вздрагивает даже – когда у тебя в братьях числятся Фред с Джорджем, привыкаешь и не к такому.
- Вставай, Ронникенс! – шепчет правая голова, судя по блеску в глазах – принадлежащая Джорджу.
- Давай уже, долговязый, ты что, не собираешься спасать своего героя? – шипит оставшаяся.
Рон распахивает глаза и поднимается, стукается о Фреда, отшвыривает от себя одеяло вместе с Коростой (та стукается о стенку и возмущенно пищит – надо же, проснулась!) и бежит одеваться.
А потом – кожаное сидение, замызганное лобовое стекло, и ветер, ветер - смеяться хочется.
Рон вспоминает, как еще вчера был готов продать душу за ветреный день, а всего-то и надо было – подняться повыше и не ждать Гарри, а самому к нему отправиться.
Ветер с силой бьет Рона по щекам, и Рон счастлив.
Новый учебный год – год с Гарри и приключениями - начинается прямо здесь, в пахнущем пометом летающем автомобиле.
До смешного нелепо начинается - как и вообще все то хорошее, что есть в жизни Рона.

@темы: джен, ГП

10:22 

_Мариам_
Сэм кладет голову Дину на плечо и пытается расслабиться. Дин внимательно изучает карту штата. Ему кажется, или там все же надо было свернуть направо, а не ехать прямо?
Сэм ворочается – ему почему-то неудобно и шея затекает.
- Дин! – ворчит он. – Сядь ровно, что ты развалился.
Дин думается, что даже если и сядет ровно – Сэму удобнее не станет, потому что Сэм уже не Сэм, а херова каланча.
- Убери свою башку, - говорит он вслух. – А не то занемеет и отвалится.
Сэм вскидывается, но, кажется, не вполне понимает, как на это реагировать: как на шутку или как на оскорбление? Зато отец знает отлично:
- Тихо вы там! – рявкает он.
Дин послушно затыкается: судя по нервозности отца, тот уже понял, что последние восемь километров едет вовсе не в Котидж-Гров.

- Меня зовут Трейси! – говорит она и сверкает до того белоснежными, мелкими и острыми зубками, что Дину вспоминается вампир в Лейквилле.
- А меня – Дин, - говорит он тем не менее. Ему нравятся ее зубы, но сейчас ему не до флирта – куда-то делся Сэмми, и Дин подозревает, что его избивают в кабинке туалета за то, что тот неправильно дышит. Дин видел в школе пару отморозков, а Сэм совершенно не разбирается в людях. – Слушай, а ты моего брата не видела? Ростом – примерно как я, волосы – темно-русые, на лицо – полный дебил.
- Ты это про меня? – подкрадывается Сэм, и Дин вздрагивает и сразу же вспоминает, как тот вчера ему заехал в челюсть за какую-то шуточку, которой никто из них уже не помнит. Очевидно, что Сэм не такой уж беззащитный, и что это Дину в голову взбрело?
- Примерно как ты? – смеется Трейси, про которую все забыли. – Да у тебя мания величия, Ди-ин.
Она тянет это «и» так, что Дину сразу хочется услышать, как бы она выстанывала его имя, но потом он понимает смысл ее слов и, опешив, переводит взгляд на Сэма. И утыкается взглядом куда-то ему в ключицу.
"О-ху-еть", - думает он. Судя по ошалелому взгляду Сэма, для того это потрясение не меньшее.

- Трейси пригласила меня на вечеринку, - говорит перед сном Сэм, зевая. – Прикроешь меня перед папой?
- И что я ему скажу? – спрашивает Дин, проглатывая вертящееся на языке: «а не маловат ли ты?» потому что нее-ет, Сэмми вовсе не маловат.
- Ну, Ди-ин! - тянет Сэм и смотрит тем самым взглядом. И Дин точно знает, что тот долго тренировался перед зеркалом - такое просто не может быть естественным, и, ччерт, Трейси тянет гласные почти так же.
- И что я ему скажу? – бормочет он. Действительно, непонятно.
Оправдываться, впрочем, не приходится – Джон оставляет детей одних и отправляется на очередную охоту.
Дин в бешенстве. Он не может точно сказать, почему, возможно, дело в том, что Сэм отправился на вечеринку к Трейси – а Дин ведь вспомнил, кто такая эта Трейси. Грудастая блондинка с забавным акцентом и ухоженными ногтями, а ведь братец – еще малявка и даже резинку, наверное, не взял. И вообще, не слишком ли крута эта девчонка для малыша-Сэмми?
Дин идет в ближайшую закусочную и пьет-пьет-пьет, и ничего не чувствует, ничего, как будто воду хлещет. Официанточка строит ему глазки, и Дин подзывает ее.
- У тебя чудесные, честные глаза, - говорит он. – Так какого хуя ты мне приносишь это воду, разбавленную виски?
Официанточка испуганно лупает глазами, испуганно пятится к от него, но настроение у Дина настолько скверное, а виски настолько паршивое, что даже злость срывать не хочется – ничего не хочется, а Сэм наверняка уже в номере, и Дину тоже уже пора.
Он встает из-за столика – подавленный и пугающе трезвый – и идет в гостиницу.
"Чертовы все", - думает Дин, прикрывая дверь в номер.
В номере раздается стон – женский, протяжный, гортанный и очень характерный, он как будто таа-ает в воздухе.
Дин замирает. Ему кажется, будто кто-то ударил его мешком по голове, потому что отец ведь уехал и неужто это... Он приоткрывает дверь в их с Сэмом комнату.
"В порно их бы не взяли", - лихорадочно-панически думает он, потому что черт-черт-черт, не время, не время, но возбуждение по венам - обжигающе-жаркое и надо сбить этот настрой, а чертов разбавленный виски, очевидно, не был таким уж разбавленным. И в любом случае, вне зависимости от причин, Дин чувствует, как колом стоит член и как по виску стекает капля пота. А еще он видит, как на кровати выгибается какая-то девица с ежиком черных волос на голове и стонет-стонет-стонет так, что за стеной наверняка уже обдрочились соседи, да что там, Дин тоже едва сдерживается. А Сэма видно не вполне и Дин приоткрывает дверь шире, но все равно не видно. Точнее, нет - Сэма видно даже слишком хорошо, но что он делает - непонятно. И Дин уже думает, что сдержится и не притронется к молнии джинсов, но в этот момент девица шире разводит длинные ноги и сто-онет. И Дин тоже стонет, и дверь, на которую он неосторожно оперся - тоже, потому что теперь он понимает, что Сэм трахает девчонку пальцами, видно не очень хорошо, но Дин дорисовывает картинку в своем воображении. И ничего, казалось бы, нет в этом такого, будто Дин сам никогда никого не трахал, но все эти мысли не успокаивают, и он все же вжикает молнией - оглушительно громко, как кажется ему - и дрочит-дрочит, лихорадочно дрожа, кусая костяшки левой руки едва ли не до крови, потому что надо тише, тише, а Дин вообще так не умеет.
Сэм все трахает ее, и спина у него блестит и член блестит, и волосы прилипли ко лбу, а Дин смотрит, и глаз оторвать не может - завораживающее зрелище.
А потом все кончается, по крайней мере, для Дина, он спускает себе на джинсы и зажимает рукой рот, силясь затолкать стон обратно в гортань, чтобы, не дай бог, не услышали.
Дин смотрит на белесые капли на коврике в прихожей и пытается отдышаться.
"А не пошло бы оно все!" - думает он. На стене - часы - тик-так, и времени прошло совсем-совсем не много с тех пор, как он зашел в номер.
Дин поспешно прикрывает дверь и думает, что поспать он может и в спальне отца - ничего страшного.


гл 2
Дин просыпается с головной болью и со стояком.
Всю ночь напролет ему снилась Трейси, ее протяжное: "Ди-ин!" Еще ему снилось, как он ставит ее на колени и имеет в рот. Трейси давится его членом, но сосет до неприличия старательно, слюна стекает у нее по подбородку, а Дин старается помнить о ее зубах, которые во сне почему-то гораздо острее, чем наяву.
Он просыпается, пялится в обшарпанный потолок и лениво лезет под резинку трусов. А потом чертыхается и пулей вылетает из комнаты: дрочить в спальне отца выше его сил.
Когда приходит Дин, Сэм надевает свежую рубашку, щеголяя расцарапанной спиной.
- Пошли, Сэмми, опаздываем, - говорит Дин, и Сэм оборачивается, продолжая застегивать пуговицы. Дин застывает. А потом смотрит-смотрит и…

Понеслось.
Дин сходит с ума – вот как это называется. Дин даже себе ни в чем не признается, у Дина в голове – хуев блок, он не может думать о том, на что похожа вся эта ситуация, и что Дин просто… Ну, черт, как это называется? Сходит с ума, вот и все, и него тут разводить всякое.
На самом деле проблема не в этом блоке, и что Дин и себе ни в чем не признается – в чем признаваться-то? – а в том, что этот блок уж очень избирательный: анализировать ситуацию мешает, а вот подмечать какие у Сэма руки-плечи-пальцы – о нет, воо-овсе нет. И Дин не спит ночами, он смотрит бессмысленно в стенку и щиплет себя за бок, стоит только ему заметить, что сон подкрался слишком уж близко. Потому что он нормальный, нор-маль-ный, а нормальных парней не возбуждают несовершеннолетние братья. Что там, их и совершеннолетние-то не возбуждают! Поэтому он не спит, или по крайней мере старается не спать и не то, чтобы это сильно помогало.
Дин старается общаться с Сэмом как можно меньше. Первые несколько дней он бодрился, но вскоре понял, что постоянный стояк - это вовсе не то, о чем он мечтал с молодых ногтей. И что картина «Сэм и его чертовы пальцы» отпечаталась на внутренней стороне век, и что он больше не может спокойно разговаривать с братом, хотя бы потому, что уж слишком часто приходится себе напоминать - брат. Это братишка, это Сэмми, Дин. Ты подтирал ему попу, Дин. Ты мазал перекисью его разбитые коленки и выбирал ему книжки на день рождения, Дин, так что давай, старик, завязывай с этим.
Другое дело, что Дин и не помнит, как подтирал Сэмми попу, и слава Богу, потому что иначе он с ума бы, наверное, сошел. Хотя, погодите, разве он еще не?
Для Дина Сэмми – маленький, маленький, а потом прямо сразу, прямо резко большой. Меньше Дина, но все равно большой. Он его помнит совсем грудничком, а потом десятилетним. В десять Дину отец уже подарил пистолет, так что, да, определенно, десять - это большой.
Все хорошо – убеждает себя Дин. Надо только дышать глубже, меньше смотреть на Сэма, вести себя как можно естественней, держать руки поверх одеяла, побольше флиртовать с девчонками и это пройдет. Оно должно пройти, это сумасшествие, оно и пройдет – завтра или послезавтра, или послепослезавтра. Оно появилось в один день, в один день и пройдет.
Он убеждает себя, но на самом деле нет, не проходит, ничего не проходит.


- Дин? – Сэм загораживает проход
- Да? – дергается Дин. Дин теперь все время дергается и это очень, просто чертовски раздражает.
- Что происходит? – Сэм упрямо выдвигает челюсть.
Честно говоря, это совсем не впечатляет, эта его челюсть, но Дин чувствует всепоглощающее облегчение – не заметил! Его глупый маленький братишка ничего не заметил! Дин едва не смеется от восторга.
- Прекрати! – рявкает Сэм. Он как-то рывком приблизился: вот только был у дверей, а теперь трясет Дина за плечи. – Ты достал меня, Дин, ты меня просто заебал! Что у тебя в башке?! Что происходит, мать твою?!
Теперь Дину не так смешно. Сэмми настроен решительно, и вообще, разве Сэмми матерится?

@темы: спн

14:00 

_Мариам_
Праздные размышления на экзамене по арифмантике

читать дальше

13:57 

_Мариам_
Небо без Флинта теряет в цене

читать дальше

главная