надувая щеки от важности

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: гп (список заголовков)
18:18 

И линия начинает размываться

_Мариам_
Саммари: Том просчитывает все, кроме последствий.
Ахтунг: не слишком подробно расписанная, но все же ЖЕСТОКОСТЬ!!!
Mир Гарри Поттера: Гарри Поттер
Том Риддл, Эрна, Джереми Гринстоун, Денис Бишоп, Эми Бенсон
Общий /Ужасы || джен || R
Размер: маленькое миди
Предупреждения: Смерть второстепенного героя, AU

читать дальше

@темы: ГП

14:32 

Huge Bad Animals

_Мариам_
Nincompooh (бета: Хельгина) закончен

У Луны есть всего несколько недель, чтобы найти то, что она ищет. У Чарли, в общем-то, тоже. /// Фик написан на конкурс «Размер имеет значение» на «Астрономической башне», единица измерения – дюйм.
Чарли Уизли, Луна Лавгуд
Любовный роман || гет || PG|| Размер: мини

читать дальше

@темы: гет, ГП

14:31 

Ампутация

_Мариам_
Однажды Вернон просыпается. С этого момента все в его жизни идет наперекосяк, впрочем, профессор Снейп это довольно быстро исправляет. /// Написано на Фест редких пейрингов «I Believe».
Вернон Дурсли, Петуния Дурсли, Северус Снейп
Общий /Драма /Любовный роман || гет || PG || Размер: мини

читать дальше

@темы: ГП, гет

14:30 

Понимаете ведь?

_Мариам_
Просто Гермиона очень хочет помочь Гарри. И узнать, что скрывает Слагхорн.
Гермиона Грейнджер, Гораций Слагхорн
Общий /Драма|| джен || G || Размер: мини
Начало: 05.02.11 || Последнее обновление: 05.02.11

читать дальше

@темы: ГП, джен

14:29 

Как тебя зовут (сегодня)?

_Мариам_
Питер. И Джинни. Что-то не так, кто бы еще знал, что./// Я лично считаю, что до ужасов оно не дотягивает, но... Вы же поняли, да?
Питер Петтигрю, Джинни Уизли
Общий /Ужасы / || джен || R
Размер: мини || Глав: 1

читать дальше

@темы: ГП, джен

10:20 

вязкое, глупое лето

_Мариам_
Рон намазывает бутерброд джемом:
- И каа-ак треснет Квиррела по башке!
- Ты же говорил, что... – мама недоверчиво хмурит брови и нервно пробегает пальцами по волосам.
Рон машет на нее бутербродом, но настроение все равно портится.
А Гарри все нет. Его заберут только в пятницу – может быть, наверное, если он снова на письмо не ответит, если приехать захочет… А до пятницы еще жить и жить.
- Жить и жить, да, Короста? – но крыса молчит. Спит или умерла, а что ей еще остается? Рон и сам бы сдох от скуки, да только мама не даст. Рон лениво размышляет, проснется ли крыса, если ее слегка приложить о стенку. По всему выходит - нет.
Он со вздохом заваливается в кровать – кровать скрипит согласно, в унисон – и смотрит в окно.
В окне облака – какие-то на редкость неопределенные, расплывчатые, неторопливые, они как будто обволакивают Рона, не давая думать. Они такие расплывчатые, что Рону начинает казаться, что лето никогда не закончится и что Гарри никогда не приедет, и что он будет вечность пялиться в окно. Все это страшно глупо и просто страшно, а Рон ничего не может со всем этим поделать.
Скучно, скуу-учно, и Короста спит – почти не дышит, и близнецы в своих комнатах – тихо-тихо – как подменил кто, и облака по небу – ленивые, томные, мягкие. И время не течет – тянется, невыносимо медленно, невыносимо скучно. Мама уже не слушает рассказы про их с Гарри подвиги, то ли не верит, то ли просто расстраиваться не хочет – он же такой маленький, он же такой щупленький, Гарри то есть, в чем только героизм держится? А Рон? Ну, а что Рон, Рон – оболтус и вообще непонятно, как они с Квиррелом справились. И все это так четко написано на ее лице, так четко – до последней буковки, что Рон машет на нее бутербродом и цепляется, цепляется, из последних сил цепляется за ускользающие воспоминания. Но все равно ему вскоре начинает казаться, что он сам все выдумал, или что все было совсем-совсем не так. Хотя вообще-то, Рон не врал и почти не преувеличивал, и вообще-то, не все было так уж героично и весело, и однажды ночью Рон проснулся, обмочившись, – ему снилось, что его пытается убить Белая Королева – и долго смотрел в предрассветное дымчато-серое небо и пусто, пусто-пусто было в голове и ноги неприятно холодило.
- Ты умный, - улыбается Джинни незнакомой улыбкой. – И хитрый. Ты ведь перехитрил шахматы МакГонагалл?
И Рон раздувается от гордости. Джинни улыбается – мягко, как будто спугнуть боится, а Рон уверен, что она говорит ему все это только затем, чтобы он побольше рассказывал ей про Гарри. Ему нет до этого никакого дела, он и сам хочет рассказывать, и рассказывает – преувеличивая все больше и больше, громоздя нелепость на нелепость, ему самому смешно, но Джинни только слушает, раскрыв рот. И Рон представляет себе Гарри – щуплого, с острыми ресницами и хмурыми бровями, в растянутых штанах этого его кузена, а потом его же – в сверкающих доспехах. И все это до того нелепо и смешно, что он не может сдержаться, а вязкое болото, которое по недоразумению называется летом, колышется от его смеха и Рон уже вот-вот, ну вот почти почувствовал вкус жизни, но нет, мама зовет ужинать, и Рон снова занимается тем, что ждет Гарри. А зачем ждет – и сам не знает, наверное, просто чтобы убедиться, что ему не приснился весь прошедший год.
Рон лежит, и лежит, и лежит, и кажется ему, будто вечность уже прошла, и что он зарос мхом, как какой-нибудь когтистый ленивец. Рон бы тоже жил, как ленивец, будь у него соответствующие когти – отмахиваться от родственников, которые из лучших побуждений тормошат.
А Джинни бегает туда-сюда и стонет о том, что в углах паутина и кровати скрипят, а Гарри вот-вот приедет, что он скажет, что подумает, и она всех заражает своим настроением; и напрасно Джордж с Фредом пытаются всех убедить, что Гарри не такой, и что он вполне себе ничего и не станет кривить рож. А Рон сначала сопротивляется всеобщей истерии, потому что он ведь помнит тонкого мальчонку в штанах с пузырящимися коленками, но потом и он начинает нервничать, потому что за лето привык думать о другом Гарри – который герой и Избранный. Во всем, как всегда, виновата Джинни – и в панике, захлестнувшей дом, в том, что мама бегает по дому, как оглашенная, пытаясь навести на него лоск или хотя бы заставить детей прибраться в комнатах, в том, что Рон забыл, какой на самом деле Гарри и вообще во всем, ну, как обычно.
Рона хватают за плечи.
Рон пытается проморгаться и трет лицо так, будто надеется размазать по носу веснушки, но те держатся стойко, в отличие ото сна.
Рон приподнимается и видит над собой две идентичные головы. Он не вздрагивает даже – когда у тебя в братьях числятся Фред с Джорджем, привыкаешь и не к такому.
- Вставай, Ронникенс! – шепчет правая голова, судя по блеску в глазах – принадлежащая Джорджу.
- Давай уже, долговязый, ты что, не собираешься спасать своего героя? – шипит оставшаяся.
Рон распахивает глаза и поднимается, стукается о Фреда, отшвыривает от себя одеяло вместе с Коростой (та стукается о стенку и возмущенно пищит – надо же, проснулась!) и бежит одеваться.
А потом – кожаное сидение, замызганное лобовое стекло, и ветер, ветер - смеяться хочется.
Рон вспоминает, как еще вчера был готов продать душу за ветреный день, а всего-то и надо было – подняться повыше и не ждать Гарри, а самому к нему отправиться.
Ветер с силой бьет Рона по щекам, и Рон счастлив.
Новый учебный год – год с Гарри и приключениями - начинается прямо здесь, в пахнущем пометом летающем автомобиле.
До смешного нелепо начинается - как и вообще все то хорошее, что есть в жизни Рона.

@темы: джен, ГП

10:19 

_Мариам_
Алиса панически боится темноты. Сидя в засаде, она прижимается к спине Фрэнка и держится за палочку двумя руками.
- Инсендио! - кричит она, стыдится - до дрожи в руках стыдится паники в голосе.
- Инсендио! - и огня все больше, она жмется к нему и отшатывается, очнувшись.
- Инсендио, - и Фрэнк трясет ее за плечи: "Хватит, хватит!" - а она боится темноты и ночей без звезд.
Огня все больше, поместье Роули горит, языки пламени лижут черный небосвод, и темнота будто корчится, ежится, пропадает.
Под ногами хрустит осколками хрусталь, и латунная статуэтка грифона пучит глаза на Алису. Алисе душно.
Душно, душно, нечем дышать, небо заволокло гарью и копотью, Мерлин Великий, копченое небо, что может быть смешнее!
Душно, смешно; и радость - сквозь раздражение, как железо сквозь ржавчину: они не могли сгореть спокойно в своих кроватях, нет, они закоптили к черту небо, как она теперь будет дышать?
Она смеется.
Все было куда проще в академии авроров - хмурый Грюм, щенячий взгляд Фрэнка и путь вперед, к победе - светлый и понятный.
А все оказалось не так: страшно, непонятно, под ногтями кровь, а в своих кроватях горят Пожиратели Смерти и никто не скажет теперь точно - были ли у них метки.
И никогда у нее не будет так, чтобы дом, глупые маленькие дети, волосы мужа отливают сединой, камин вспыхивает углями, а жизнь прекрасна и чудна.

Августа Лонгботтом носит длинные зеленые перчатки и морщины так, будто это награда, врученная собственноручно министром.
Она попыхивает изящной трубкой и говорит:
- Я знала, что когда-нибудь вы выйдете замуж за моего сына. Мой сын - очень настойчивый, не так ли? Надеюсь, вы с моим сыном подарите мне сильного и мужественного внука. Надеюсь, вы чистокровны? Впрочем, даже если и нет - я верю во вкус моего сына.
Алиса мягко улыбается тонкой улыбкой. Ее улыбка настолько нежная, она как будто обволакивает всех вокруг. Алиса чувствует себя вейлой - так смотрит на нее Фрэнк. У Алисы чертовски болит голова.
"Мой сын", - говорит Августа.
"Мой! Мой!" - слышится Алисе.
И статуэтка грифона - где же Алиса такую видела? - свирепо пучит глаза.

И зло, разумеется, не дремлет, да только не пошло бы оно, у Алисы ребенок родился, ей не до всяких там глупостей.
Алиса уже почти совсем не боится темноты, потому что зачем бояться, если Фрэнк всегда рядом, а война уже почти - ну вот еще чуть-чуть осталось - кончилась. Глупо, нелепо, но кончилась, и Алиса не собирается жаловаться.

Фрэнк любит Алису - невооруженным глазом видно.
Грюм фыркает. Фрэнк был недотепой, им и остался: сейчас не время для безнадежных влюбленностей, на днях убиты Прюэтты, а Фрэнк зовет Алису гулять. Правильно Алиса делает, чертовски правильно, что отказывает ему.
Грюм гоняет Лонгботтома втрое чаще, чем остальных и глупо надеется, что у него это все пройдет. И кто из них после этого дурак?
Зло всегда рядом, поджидает за поворотом и Грюм готов ежеминутно напоминать им всем - зеленым юнцам, неопытным детям: "Безопасность! Безопасность!" - но какое им всем дело до нее, если на дворе душный август, и бурлят гормоны, а волосы Алисы/Лили/Эммелины вьются у затылка золотыми кольцами. Им нет никакого дела до безопасности, и Грюм не понимает, как объяснить им всем, что это все не игрушки.
- Душно же! - смеется Алиса и оголяет шею чуть больше, чем этого требуют обстоятельства. Взгляд Фрэнка безумен, это потому что безумен сам Фрэнк - он влюбился, ужасающе невовремя, но чего еще от него можно ждать. Грюм смотрит на шею Алисы и не может отделаться от мысли, что она скоро ответит Фрэнку взаимностью.
- Безумные дети, - бормочет он, качая головой. - Безумные дети.
Фрэнк сжимает тонкие пальцы Алисы. Он пропитан радостью, радость сочится из каждой его поры.
Грюм отворачивается. Несчастные дети.

@темы: драббл, гет, ГП

10:18 

_Мариам_
Когда Артур на дежурстве, Молли ходит по дому сама не своя – шаркает ногами, причесывается гораздо тщательней обычного и с утроенным усердием выметает мусор из особняка.
В такие дни Наземникус старается в штабе не появляться, потому что Молли в принципе его терпеть не может, а в такие дни она не только уныло-тщательно причесывается, но и вчетверо чаще на него орет.
Наземникус в тот день решает в дом номер двенадцать на площади Гриммолд не приходить - Артур дежурит у двери в Отдел Тайн, а самому Наземникусу как раз привозят уши медведя Лачплесиса - чрезвычайно дорогой и сложный в обращении товар. И все складывается как нельзя лучше: мистер Стаббс (наверняка имя не настоящее) готов заплатить втрое больше, чем заплатил сам Флетчер, он согласен расплатиться фунтами, а не галлеонами - а то курс в последнее время какой-то неустойчивый, да еще и погода чудесная.
Флетчер идет в Кабанью голову и пьет дрянное пиво, но настроение у него все равно на редкость хорошее, он даже заказывает колбаски, хотя отлично знает, что скоро Артур вернется, и он сможет пойти и поесть в штабе. Колбаски пахнут прогорклым маслом и свободой - совсем как в детства, когда они сбегали со Стивеном из Хогвартса и заказывали такие же точно, здесь же.
Наземникус как раз размышляет над тем, стоит ли заказать еще и огневиски или лучше все же погодить, когда бармен - высокий неопрятный старик - перегибается через стойку и говорит - не громко, не тихо, а так, чтобы не привлекать лишнего внимания:
- На Уизли напали, он в больнице.
И Наземникус как-то сразу верит. Он не спрашивает, откуда тот знает, что ему эта информация может быть интересна, или откуда он в принципе знает про Артура. Он просто кивает и думает о том, что это первая жертва из числа Ордена.
Потом он вспоминает о Молли, и настроение пропадает окончательно. Теперь он размышляет над тем, стоит ли вообще сегодня возвращаться в штаб - там наверняка все на взводе, не будут разрешать ему курить и вообще. Он вспоминает, что Артур вообще-то - муж Молли, и что вряд ли она вспомнит о том, что надо приготовить обед голодным товарищам, и решает не ходить туда.
Наземникус отклеивает от замызганного стола рукава куртки и торопливо доедает колбаски.
Часом позже он вспоминает о собрании Ордена, на которое он уже десять минут как опаздывает.
Особняк на площади Гриммолд встречает его всеобщим молчанием и ободряющей улыбкой Дамблдора.
- Ты вовремя, Наземникус, - сердечно говорит тот. – Присаживайся.
И Флетчер идет – как на заклание – нехотя, обреченно. Ежится под тяжелым взглядом Молли, улыбается дрожащими губами и говорит:
- Извините за опоздание, это все Роджер Стаббс, торговался, дрянь этакая, до последнего.
Взгляд Молли будто свинцом наливается. Наземникус продолжает нести какую-то чушь, сам себя не слыша, Молли смотрит на него – холодно, спокойно, а Дамблдор улыбается как будто сквозь, как будто Флетчера вообще здесь нет.
«Извините», - хочется сказать Наземникусу, но он уже и так сказал слишком много. Он дрожащими руками достает трубку, но Грюм бросает на него предупреждающий взгляд, и он роняет ее на пол. С глухим стуком, в полной тишине, трубка закатывается под стул Люпина, и Флетчер теряется окончательно.
Потом они с полчаса перемалывают слова «змея», «дежурство», «Поттер», «шрам». Флетчеру чудится, что они перебирают эти слова, как четки, ничего толком не делают, просто молятся на них. Он дремлет с открытыми глазами и сквозь сон думает о том, что он тоже рыжий и пусть даже не такой высокий, как Артур, но, в общем-то, тоже неплох.
Молли бросает на него косой взгляд, и он вдруг как бы просыпается и смеется про себя над собственными мыслями: это и самом деле забавно, он же боится Молли как огня, что за бред лезет в голову с недосыпа?
Потом часть членов Ордена уходит, Снейп как всегда переругивается с Сириусом, Молли звякает чашками о раковину, а Грюм предупреждает его о контрабанде ушей пресловутого медведя и об их статусе в Великобритании, и все это так привычно и как будто по-семейному, что Наземникус с трудом верит в войну, которая где-то уже началась. И сама война и ее жертвы в этом полуденном зное явно лишние.
Наземникус стряхивает с себя сонное оцепенение, только когда Молли спрашивает, придет ли он на ужин. Ее тон явно говорит, что она готова еще терпеть его присутствие за столом и на собраниях, но в промежутках – увольте. Флетчер тихонько смеется, говорит, что обязательно придет, называет ее «старой калошницей» и аппарирует прежде, чем она успевает прийти в себя от такой наглости. Он хотел остаться в штабе и вздремнуть, а она его выгнала, так что они квиты.
Он все еще улыбается три часа спустя, когда идет по Лютному, но его сверху обливают какими-то помоями и он, чертыхаясь и надеясь только на то, что это не какое-нибудь неправильно сваренное зелье, аппарирует в штаб.
Там он долго намыливает и трет куртку, но пресловутые помои не отстирываются, и он оставляет куртку и идет просить о перемирии и помощи Молли.
Молли плачет. Самым натуральным образом: с тихим подвыванием, распухшим красным носом и стиснутыми зубами.
Молли плачет. Прямо на кухне, сидя на табуретке и вцепившись побелевшими пальцами в столешницу. На полу – осколки фарфорового блюда («Не меньше трех галлеонов», - привычно отмечает Наземникус), в раковине шелестят лопающимися пузыриками посудомоечного средства чашки, а Молли самозабвенно плачет. И все это так дико, так на Молли не похоже, что Наземникус не понимает, что ему делать, куда деваться. Он как-то вдруг вспоминает, что все это – то, чем они занимаются на этой самой кухне - вовсе не игрушки. Что война действительно идет. Что одна из первых ее жертв лежит сейчас в больнице Святого Мунго.
«Слезы Молли сделали всю эту войну настоящей», - думает он потрясенно.
Он осторожно приближается и осторожно гладит ее по плечу, а Молли вздрагивает и взрывается:
- Как ты смеешь! – кричит она. – Не трогай меня, вор, мошенник, не все еще отсюда перетаскал, нет? Потому, небось, и возвращаешься из раза в раз! Мне с тобой противно за одним столом сидеть, мне противно за тобой посуду мыть, благо твоих кубков в последнее время на столе не остается.
И так далее и тому подобное. А Наземникус гладит ее по спине: эта Молли ему привычна, эту Молли он не боится. Все это он слышал уже, не так предельно откровенно, разумеется, но почти так.
Выговорившись, она некоторое время массирует виски и что-то сердито бурчит. А потом поднимает взгляд («У нее карие глаза, - думает Наземникус. - Надо же, никогда не замечал») и говорит:
- Ты прости, я сегодня сама не своя, просто все это – дети хотят побыстрее вступить в Орден, словно думают, что это все игра, или что Пожиратели пощадят их, случись что, весь это дом с боггартами, усыпляющими шкатулками, отравленными кольцами и прочими ловушками – везде и всюду… Все это так выматывает…
- Я понимаю, - бормочет Наземникус. Он думает о том, что для него это все тоже было только игрой, вот только что.
Она не слышит:
- Головы домовиков: я боюсь ночами ходить по лестнице – мерещится, что они на меня смотрят, портрет этот полоумный, Сириус с его огневиски, Артур теперь в больнице, - она уже бормочет. Она даже не замечает Наземникуса, ей просто надо выговориться.
- Ты не представляешь, я даже рада, что его покусали, он, по крайней мере, больше не сможет дежурить, хотя бы какое-то время, а я больше не буду нервничать, - в ее голосе слышится отчаянье. – Это, конечно, гадко, так думать. Я все понимаю, гадко, разумеется, но я так устала, я просто хочу, чтобы он был рядом или хотя бы просто меньше волноваться.
- Я понимаю, понимаю, - повторяет Наземникус, опускаясь на корточки.
Молли теперь снова плачет, уткнувшись носом ему в плечо:
- Я так устала, Мерлин, так устала, мне хочется упасть и сдохнуть вот прямо на месте, и чтобы не было больше этого чудовищного недосыпа, нервов, этой чертовой войны…
- Понимаю, понимаю, - Наземникус гладит ее по спине и целует в волосы. Ей волосы пахнут крапивным отваром и немножко потом.
- Чтобы просто все были рядом, и никто не умирал. У меня столько детей, столько людей, которых я люблю, я же просто не переживу, если кто-нибудь из них умрет. А ведь это война, война не обходится без жертв, правда? – она поднимает голову и с надеждой смотрит ему в глаза, заставая врасплох.
У нее обкусанные губы, морщинки веером из уголков глаз, а еще одна – глубокая – между бровей. У нее красные глаза, распухший нос и Наземникус в жизни не видел никого красивей.
Он целует ее. Она застала его врасплох, так что сама виновата. Целует. Он не знал, что ответить, так что, что ему оставалось делать?
На самом деле он просто хотел ее поцеловать. И поцеловал. Ничего такого.
Молли морщится и отодвигается.
- Извини, - говорит она.
- Впрочем, ты тоже виноват, - добавляет.
А он снова вспоминает, какая она, когда не плачет, а ругается; и думает о том, что если бы она ушла от мужа, он бы не прокормил всех ее детей, что он бы боялся собственную жену, и так далее. Все эти мысли на редкость глупы, потому что у Артура доходы и того меньше, и вообще, Молли никогда не требовала золотых дворцов. А крики он бы потерпел – он уже с ними сжился, привык.
Все эти мысли на редкость глупы, но они полезны, потому что Молли его терпеть не может, а что это за брак, если жена терпеть не может собственного мужа, а муж побаивается жену?
Поэтому Наземникус встряхивается и вспоминает про куртку.
Он просит о помощи и демонстративно тащит в карман серебряную вилку из раковины, рассчитывая на то, что Молли разорется и звуковой волной выметет все глупые мысли из головы.
Но она только досадливо взмахивает рукой:
- Бери уже, все равно их Сириус на помойку скоро выбросит, - и добавляет. - Горбатого могила исправит.
Потом она выходит из кухни, а Флетчер смотрит ей вслед и иррационально-глупо ненавидит ее мужа.

@темы: ГП, гет

16:29 

_Мариам_
Сириусу сорок с чем-то.
У Сириуса серые глаза, красивые руки, наглость и кучка галеонов в банке.
У Сириуса нет ни семьи, ни постоянной подруги, зато у него есть друзья, крестник, кузина, племянница и могила брата. Не то чтобы мало.
- Послушай, - скажет он могиле брата. - Она меня что-то беспокоит.
Могила брата поймет.
- Как думаешь, она хоть помнит себя настоящую? – спросит он у Ремуса.
– О ком ты? – поднимет брови тот.
Сириусу не то чтобы мало близких, но ведь с могилой разговаривать – нехорошо, а остальные не понимают.
- Гарри! – смеется она. – Не надоело тебе еще?
- Пятачок, пя-та-чок! – хлопает в ладоши крестник. Джеймс улыбается. У Джеймса есть жена, брюшко и идиотское чувство юмора.
Ее нос оборачивается свиным, а Сириус не может сдержать отвращения. Все смеются. Тонкс – нет. Она вздрагивает и, не отводя взгляда от лица Сириуса, меняет нос обратно.
Обратно ли?
Сириусу чудится, будто ее нос был чуть менее тонким и чуть более курносым.
Сириус не знает цвета ее волос, формы ее глаз, длины ее губ, величины ее ушей. Сириус вообще не знает, какая она там под всем этим ворохом изменений.
Сириус не знает, кого он подкидывал к потолку когда-то – эту девочку или совсем другую? Сириус гадает, сколько процентов осталось от той.
***
У нее был шрам на левой лопатке - падение с метлы, - но однажды она решила, что хватит с нее шрамов. Ее левая лопатка совершенно чистая, а шрам этот Сириус вдавил поглубже в память, чтобы не забыть. Это Сириус подарил ей метлу - чудесный Чистомет. Она и сейчас летает порой.
Над правой бровью у нее шрам от взорвавшейся реторты - Ремусов подарок, набор юного зельевара - она его не заглаживает, утверждая, что он придает ей шарму и это действительно так.
***
- Метаморфы, - думает он. - Метаморфы.
В библиотеке ровно горит свеча, освещая горы и горы книг, в которых нет, ничегошеньки нет о метаморфах.
Сириус хватается за голову.
***
Ей двадцать и она уже почти не меняется.
- Вот видишь, - говорит Андромеда. - Она нашла себя, зря ты волновался.
- Себя! - бурчит голос в голове Сириуса, пока сам он согласно кивает. - Себя!
Ее теперь зовут Тонкс и никак иначе, у нее розовые волосы, тонкий вздернутый нос, синие глаза и тонкий шрам над правой бровью.
Ни словом, ни жестом, ничем не напоминает она себя маленькую.
Это совсем другая девушка, совсем. Это вовсе не маленькая племянница Сириуса.
***
Он думает о ней так часто, что противно самому. Он думает о ней, о ее теле, на котором должен быть шрам на левой лопатке, но шрама нет.
Сириусу снится порой она - без лица. Совсем без лица, совсем, Сириус кричит ночами, а она - та, что во сне - превращается в Ремуса, только со шрамом над бровью.
Сириус боится спать и думает о том, что есть в этом что-то ненормальное - нельзя думать так часто о своей выросшей племяннице.
***
Она смеется.
Сириус слушает зачарованно.
Она протягивает ложку Ремусу и случайно роняет ее на пол.
А у Сириуса звучит в ушах ее смех - он нашел, нашел то, что было в ней неизменного - смех!
Ночью он ворочается в постели.
- Пусть думают, что хотят, зато мы будем вместе! - думает он.
И за тысячу галеонов он не смог бы сказать, к чему была эта мысль. Он не знает просто.
***
Ее целует Ремус. Целует.
Сириус закрывает дверь и глаза, но тонкий шрам над левой бровью заметить успевает.

@темы: ГП

16:29 

_Мариам_
Рон прислушался.
- Припустить... Куда припустить? От плиты подальше, пока не взорвалось?
Разулся и осторожно подошел к кухне.
Гермиона, перемазанная чем-то белым, встрепанная, склонилась над книгой. Рон облегченно вздохнул - зрелище привычное и давным-давно любимое.
Не отрывая взгляда от книги, Гермиона нашарила коробку с яйцами. Рон снова забеспокоился: она, конечно, могла читать в любых условиях, но это было слишком даже для нее.
Он кашлянул. Гермиона вздрогнула, уронила яйцо и сердито буркнула:
- Ну вот, уже второе! - обернулась к Рону. - Чего тебе?
- Яйцо было сырое, - ляпнул он и чуть-чуть покраснел.
- И? - вздернула брови Гермиона.
- Ты же собиралась его съесть?
- Не говори глупостей! - отмахнулась она. - Я готовлю!
Рон нахмурился. Он готов был поклясться, что у его матери процесс выглядел иначе.
- Три ложки... Ага, а потом стакан молока и... Ах, ч-черт! - всплеснула руками Гермиона и бросилась к плите.
- Помешивать надо было, да? - сочувственно спросил Рон, даже не пытаясь уточнить, что это должно было быть. Пожалуй, даже к лучшему, что оно сгорело.
- А ты вообще молчи! - рявкнула Гермиона. - Не отвлекай!
- Может, пойдем в ресторан? - робко спросил он. - Свечи, вино, а?
- Рестораны хороши, когда можешь поесть и дома, – отрезала Гермиона.
В общем-то, Рон был с ней согласен, но он был решительно против того, чтобы эксперименты ставили именно на нем.
- Живоглот! – ахнула Гермиона.
Кот дернулся, спрыгнул со стола и опрокинул на пол какую-то миску. Рон пошел за тряпкой.
- А что это было? – рискнул спросить он, вытирая какую-то клейкую массу с пола. Масса растекалась и собиралась плохо.
- Оладьи, – очень спокойно сказала Гермиона. Отвернулась и пошла наверх.
Рон оттирал оладьи с пола и думал беспокойно о том, что непонятно, что это нашло на его жену. Раньше она ставила на поваренную книгу - подарок Джинни – горячий котел, и все были довольны.
Он как раз собрал мусор в пакет и все вытер, когда сверху спустилась Гермиона и нетерпеливо спросила:
- Ну? Мы идем?
Рон только рот открыл. Она же обиделась! Он же видел это своими глазами! У нее была такая походка, такая спина, такой голос… А теперь она зовет его в ресторан?
- Не хочешь? - как-то беспомощно спросила Гермиона. Вздохнула поглубже и стиснула пальцы в кулаки.
- Послушай, я знаю, я вовсе не идеальная жена, но... Но... - она слегка всхлипнула, и Рон вышел из ступора.
Происходило что-то неладное.
- Ты поругалась с мамой? - осторожно спросил он.
- А? При чем тут... Да и вообще, как я могу с ней поругаться, она же чудесная!
Рон нахмурился еще больше. Гермиона уже достаточно давно не называла его мать чудесной.
- Просто, понимаешь, - продолжила Гермиона, - я была у доктора, а он еще, знаешь, такой противный, носатый, на Снейпа слегка похож, и он такой еще, мол, берегите себя, а я готовить не умею, ну вот и... - она развела руками.
- Зачем ты была у доктора? - не понял Рон.
- Я же беременна, ты что, с луны упал? Я и подумала, что надо начинать учиться готовить, не будем же мы всегда в ресторанах есть.
- Гермиона! - рявкнул он. - Ты что, беременна?!
- Ну да, - сказала она своим любимым тоном: "Это же так очевидно, как можно этого не понять, Рон; и прекращай рисовать на полях, я все вижу!"
- Мерлин... - прошептал Рон.
- Ну, ты и дура, - прошептал Рон.
- Ты что же сразу не сказала?! - и счастливо рассмеялся.
- У тебя мука на щеке, - хмуро сказала Гермиона. - И вообще-то я тебе говорила.
Рон, подхватил ее на руки:
- Ну, ты и дура, - смеялся он, целуя ее куда попало - в нос, подбородок, уголки губ.
Она отбивалась, хмурилась и ворчала.

@темы: ГП, драббл

16:29 

_Мариам_
Как дети

Роза хмурится и постукивает пальцами по подлокотнику. Раздраженно.
Папа с мамой вновь ругаются на кухне - и как не надоест, а Роза слушает их крики и не понимает: зачем?
Зачем портить друг другу жизнь, мотать друг другу нервы, когда ясно же, с первого взгляда понятно, что они не подходят друг другу, совсем-совсем, не совместимы.
Хьюго держится за мишку, как утопающий за соломинку, стоит возле стены и слушает. По-хорошему, стоит отогнать его подальше, пусть играет, рисует, слушает колдорадио, но не родителей. Их сейчас вообще лучше не слышать; да что там, они сами ни друг друга, ни себя не слышат.
Мысли в голове: как оглашенные - дикие, сумбурные, глупые и жестокие.
"Поссорить их надо" - думает она, - "Так, чтобы уже не помирились. Хотя разве это возможно, они же всегда мирятся".
Поссорить их надо, они же несовместимы, они портят Хьюго, недавно он назвал Розу истеричкой, а ведь раньше бы не посмел.
Их надо поссорить, нужно, нужно. Надо им хотя бы напомнить, что они в любой момент могут развестись, брак-то без волшебных клятв, она специально у дяди Гарри узнавала. Роза понять не может, как они вообще поженились, как не поссорились навсегда за долгие годы дружбы.
Роза любит родителей: и каждого по отдельности, и вместе, просто она давно уже устала слышать, как мама запирается в ванной - щелчек, - включает воду - шумят трубы, - и плачет - совсем-совсем не слышно.
А папа нервно ходит в гостиной - из угла в угол, из угла в угол, все быстрее и быстрее, а потом быстро-быстро, будто от скорости зависит его жизнь, обувается, сминая задники ботинок, и выбегает на улицу.
Тишина. Хьюго сопит так, будто собирается плакать.
"Что-то идет не так", - понимает она.
Время идет, в кухне молчание, никто не идет спокойно-спокойно в ванную и не спрашивает весело про "что это вы тут делаете?" Что-то идет не так, в корне не верно.
Она выглядывает из комнаты и успевает увидеть, как мама, с лицом спокойным, как воздух перед бурей, выходит на улицу, аккуратно прикрыв дверь.
Роза идет в кухню. Папа ходит из угла в угол, но, против обыкновения, не бормочет, что он не младенец и не нуждается в опеке, что она дышать ему не дает, что достала уже. Просто молчит.
Роза мнется у дверей, не зная, как завести разговор.
Она боится - полчаса еще мечтала, а теперь боится, - что родители поссорились окончательно. Что уже не нужен разговор про развод, потому что они сами уже со всем разобрались, все поняли, все осознали.
Роза - смелая. Роза - умная. Роза соберет всю свою волю в кулак, и скажет нерешительно:
- Папа...
Тот взглянет на нее дико, запустит руки в волосы, проведет ладонью по лицу.
- Папа... Почему вы не разведетесь?
Тот побледнеет, отшатнется. Оттолкнет ее в сторону, и в тапочках, прямо по лужам, побежит на улицу, догонять маму.
Они помирятся, к вечеру снова поссорятся и так и будут мотать друг другу нервы до старости.
А пока идет время, стынет чай на столе, мама уходит все дальше от дома, а папа ходит по кухне - все медленней и медленней.
Дождь стучит по крыше, и солнце светит в лицо, и глаза слезятся, и кажется, что все-все поменялось в какие-то полчаса, а она своими мыслями: дикими, сумбурными - накликала беду.
Мерно стучит дождь, стынет чай, мамино кольцо блестит на полу. Хьюго держится за мишку и говорит устало:
- Ну, прямо как дети.
Роза смотрит на него с благодарностью.

@темы: ГП

13:42 

_Мариам_
Мой друг.

Вы не знаете?! Как же так, ведь только недавно эта новость была во всех газетах!
читать дальше

@темы: мой друг, ГП

13:41 

_Мариам_
13:39 

_Мариам_
Незапланированный сиквел к "Праздным размышлениям на экзамене по арифмантике".

Красота в глазах смотрящего

@темы: ГП, мозаика

главная